mr iasp

EFIC

GYAP-EYAP-2014-logo

sip

Партнеры

Система Orphus

20 Июль 2012 21:49

Боль в культуре. Подходы, концепции, комментарии. Аналитический обзор. (часть III)

11.
Метафорика боли сводится к военной или агональной лексике: «фронт боли» (Кранц), «атака боли» (Юнгер), «кризы», агония, «солдаты Христа» (другое имя для мучеников), борцы за веру, готовые страдать и нести крест.

Российские исследователи-филологи, А.А.Бонч-Осмоловская, Т.И.Резникова, Е.В.Рахилина, в своей статье, посвященной концептуализации боли в русском языке, указывают на то, что «задача многопланового лингвистического анализа концепта БОЛИ до сих пор не ставилась». Поэтому в библиографическом списке и в анализируемых источниках указываются только иностранные работы. Свою работу авторы начинают также тезисом о том, что «боль не может быть объективизирована как запах или вкус, которые могут восприниматься разными экспертами одновременно. Боль невизуализируема, соответственно, невозможно использовать иллюстративный материал для стимуляции языковой активности информантов» . Авторы, анализируя метафорический потенциал русского языка, приходят к выводу, что «метафорические модели носят универсальный характер (для всех европейских языков – прим. Г.Х.)». Они предлагают следующее разделение метафорических глаголов на группы:

глаголы физического воздействия, в т.ч.
разрушение структуры объекта при помощи инструмента (стреляет, режет);
разрушение структуры объекта при помощи рук (дерет,ломит);
мягкая деформация объекта (давит, тянет);
глаголы, обозначающие действие огня (горит, жжет);
глаголы звука (урчит, бурчит, гудит, ноет);
глаголы движения (крутит, кружится).
«Уникальность ситуации боли как части физического мира – в ее ненаблюдаемости, сопряженной зачастую с отсутствием внешних проявлений. Подобные свойства характерны для ситуаций в психической и эмоциональной сфере. Не случайно в языках данные когнитивные области оказываются связаны, ср. метафорическое использование глаголов боли для описаниия душевных состояний (сердце замирает).

Здесь авторы идут на поводу господствующего дискурса западных исследований, разделяющего боль физическую и душевную.

Размышления Витгенштейна находят продолжение в наши дни. Витгенштейн, задаваясь вопросом о том, насколько мои ощущения личные, обращается к боли и говорит, что о боли только я знаю, что она у меня есть. Но это-то и как раз бессмысленное выражение: о боли нельзя знать, ее можно только иметь: я сам не знаю, поскольку я не выучился этому, а другой и вообще не может знать о моей боли. Таким образом, боль у Витгенштейна становится некоммуницируемым феноменом, тем самым развязывается целый пучок исследований, посвященных невозможности выразить и передать боль.

Исходя из того, что такие ощущения как боль не могут быть описаны, а только показаны на примерах их употребления, немецкий лингвист Фабиан Овелах проводит грамматико-семантический анализ высказываний о боли в немецком языке, на примере как обыденной письменной и устной речи, так и анализа диалогов между врачом и пациентом . При этом вербальное выражение боли в разговоре рассматривается автором как форма поведения, вызванного болью, и должного вызвать реакцию собеседника, поэтому грамматика выражений боли нераздельно связана с контекстуальным применением. Так, например, автор выясняет, что для введения боли в разговор чаще всего используются конструкции типа: «У меня (имеются) боли» (в 75% случаев), где боль выступает собственностью или достоянием, зато на письме чаще появляются глагольные конструкции «я чувствую боль». В ходе дальнейшего разговора употребляются местоименные конструкции при описании боли. Далее стандартной оказалась концентрация при описании боли на: ее локализации, указания на время, интенсивность и качественной характеристике. А также пациенты ссылаются при описании боли на ее возможную причину, обстоятельства или даже результаты ее воздействия. Автор преимущественно исследовал пациентом с хроническими лицевыми болями. Выяснил две типичные характеристики: во-первых, пациенты описывают свои боли в причинно-следственных структурах, то есть в логически-выстроенным образом. Во-вторых, для описания связанных с болями страданий они применяют аддитивно фрагменты и элементы истории болезни. Далее выяснилось, что на просьбу вербально описать свою боль они реагировали сигналами затруднения в описании, то есть использовали далее различные речевые приемы при описании: переформулировки, образы, сравнения и короткие нарративные эпизоды. Подробнее автор исследовал приемы сравнения и вплетения в описание сценариев и примеров. «Сравнение двух бесед различного типа с одним и тем же пациентом показало, что оба способа используются не один раз, а каждый раз намеренно при решении задачи описания. Представления в силу их почти дословного совпадения можно считать застывшим образцом, который при необходимости применяется для наглядной демонстрации определенных аспектов комплексного ощущения боли.

Важен вывод автора на основе стабильности (в отношении позиции и функции) определенных конструкций, получаемых в грамматико-семантическом анализе, как например, конструкции «собственности» (я имею боль) или же пассажей в разговоре, которые пусть и не содержат выражения боли, но подчинены определенной модели: «начинается здесь вверху, а потом спускается сюда вниз». «Таким образом грамматико-семантическая структура выражений боли не привязана к лексическому выражению боли. кроме того она остается действенной вне пределов предложения и может оставаться активной в ходе разговора на протяжении длинных эпизодов». Это, как считает автор, ссылаясь и на другие авторитеты , «отражает влияние (скрытых за описаниями) физиологических и психологических процессов…Все время всплывающие при применении различных языковых средств и в различной концентрации вполне определенные характеристики боли, а именно ее пространственность, интенсивность, ее качество, сопровождающие ее обстоятельства и по возможности причина и следствие боли, возможно связаны даже с биологической и психологической стороной восприятия боли».

На конкретных примерах разговоров с пациентами автор показывает, что «боль в большинстве случаев описывается с помощью метонимических выражений. Метафорическое выражение боли возможно, но не столь часто встречается, как полагают. Например, классически трактуемые как метафорические выражения боли, как колющая, жгучая, нужно рассматривать как метонимии. …Описании боли во многих случаях возможно только с помощью переноса, так как образное сравнение делает ощущение боли понятным слушателю. Важно, что это перенос концепта некоего специфического вызывающего боль действия – например, укола иглой, -- на вследствие этого возникшую и при этом ощущаемую боль. Соответствующий концептуальный перенос может быть обозначен так: боль – это повреждение колющим предметом . Автор делает вывод: «этимологическое рассмотрение показывает, что понятия, используемые для описания боли (в немецком языке) получаются из метонимического замещения, наиболее распространенные выражения отсылают к телесным ранениям и повреждениям (колющая, режущая, жгучая, пронзающая).

В российском контексте очень нужна клиническая классификация боли, и не только ради медиков, у которых собираются статистические данные о разных проявлениях хронических болей, например, боль при мигрени характеризуется чаще как стучащая и редко как раскаленная. Важность такой классификации и опросников, которые заполняются пациентами в том, что самим пациентам часто трудно найти устойчивые формы описания своей боли, что облегчило бы им возможность передать ее, разделить. На мой взгляд, нужно было бы даже провести эмпирическое исследование, собирающее метафорические описания боли: «как будто тянут жилы» или «словно меня кусают маленькие крокодилы». Если можно оспаривать необходимость дискуссий о невыразимости боли словами, то не подлежит сомнению, что нужно собирать и классифицировать вербально точные характеристики боли, данные самими страдающими.

Впервые опросники предложил вводить Мелзак в 1975 году а также продолжил МакГилл. Они являются длинным списком описывающих боль прилагательных (78 прилагательных, разбитых на 20 классов и 3 размерности). Для первой шкалы боли были взяты из клинической литературы 102 понятия, характеризующих боль и разбиты на три группы: 1) качество восприятия боли в понятиях пространства, времени, давления, жара\холода (сенсорный класс); 2) характеристики настроения, выраженные в понятиях напряжения, страха и боязни, проч. (аффективный класс); 3) оценочные понятия, выражающие субъективную меру болевого опыта (оценочный класс). Затем были выделены по 16 подгрупп, внутри которых по 5-бальной шкале выделены понятия с нарастанием степени интенсивности. Немецкие клинические исследователи выяснили, что для немецкого языка и пациента лучше подходят прилагательные чем существительные. И разработали свою шкалу описания боли. И оставили всего две группы прилагательных: сенсорную и аффективную, так как клинико-диагностический опыт показывает, что большинство пациентов могут легко различать эти два класса, а также в связи с нейробиологическими представления о разделении этих двух компонентов болевого ощущения по двум различным регионам мозга.

Автор анализировал корпус текстов, классической литературы и газетных, и устные высказывания, записанные во время диалогов доктора с пациентами, а также интервью с людьми, страдающими хроническими болями. Приведем некоторые примечательные особенности выражения боли, отслеженные автором: 1) соотношение между употреблением глагольных форм «болит» и существительных «боль» 1:4. Если еще добавить конструкции с прилагательными, то получится 1:8 Та же самая ситуация в английском языке, по свидетельству Хэллидея (Halliday, 1998) 1:6. В случае не телесных болей ситуация еще более усугубляется 1:12. автор посмотрел и синонимические и метафорические конструкции, все равно оказалось, что предпочтение в соотношении 1:5 (вербального к номинальному обозначению) сохраняется, то есть существительные (боль, мука, расстройство, огорчение) встречаются чаще. Из чего следует, что боль рассматривается не как процесс, а как сущность.

При этом предпочтении отдается боли во множественном, а не в единственном числе 3:1. В качестве подлежащего боль выступает редко, в 16% случаев. Из них большинство предложений пространственная и временная локализация боли, в сочетании с глаголами: пришла и ушла, исчезла (боль как посетитель, часто с указаниями откуда, из какого источника), наступила, началась, прекратилась. Боль может выступать как повод (а) боль принуждает, заставляет, не позволяет; б) боль терзает, мучает; с) боль препятствует и не позволяет выполнять желаемое или следовать должному), то есть человек захвачен болью. Чаще, в 50% случаев подлежащим выступает человек, описывающий боль: их автор делит на три группы: а) боль как достояние или моя собственность; б) боль как ощущение; в) боль как вызывающая сопротивление. Особое место принадлежит предложениям с метафорическими прилагательными: «Это Х-боль» (Х=колющая, режущая, горящая, пробуравливающая, зудящая, яркая, смутная, поверхностная, пронзающая, стучащая, тянущая, кусающая, ломающая, скребущая, дикая, пульсирующая, сдавливающая.сжимающая, резкая, отвратительная, ужасная, сумасшедшая, адская, надрывная, блокирующая, опустошающая, смертельная, острая, мучительная).

В случае хронических болей автор замечает, что пациенты в разговоре вводят боль в разговор, начиная рассказывать историю своей боли, «создавая временные рамки для своей боли». Кроме того, пациентам свойственно указывать причину или повод к началу боли. Рассказы хронических больных строятся по след. схеме: боль началась (столько-то лет назад, ее развитие в течение последних лет, ее постоянное осложнение; во второй части начинаются указания на сопутствующие семейные нагрузки или проблемы. Пациенты рассказывают долго, и кажется что нет конца их недугам и болям.

Хроническим больным трудно описать их боль даже тогда, когда врач предлагает им лексические варианты. Несмотря на трудновыразимость боли, они постоянно ищут средств передать ее, сформулировать, используя разные методы: переформулирования, сравнение (как будто голову зажали в тиски), сценарии и демонстрационные примеры. Главная цель – описание, образное представление, и, в конечном счете передача боли.

Хотя задача автора чисто лингвистическая, выявить специфическую для боли грамматическую модель, то есть влияния понятия боль на синтаксическую или семантическую структуру предложении, все же мне кажется, что этот материал дает повод для более общих выводов. Самым важным свидетельством этих исследований для меня явилось, пожалуй, то, что пациенты, несмотря на предлагаемые им лексические и грамматические конструкции для выражения боли, упорно ищут свои способы высказывания, свои метафоры и длят тем самым процесс выговаривания. То, что автор считает заминками, паузами, употреблением дополнительных вводных слов (итак, то есть, ну, в общем и проч.) переформулировками, предварительным рассказыванием истории, прежде чем дело дойдет до точного описания боли, занимающей настоящее время жизни человека, мы бы объяснили не только экзистенциальной важностью излагаемого, но и уподоблением речи о боли самой боли, в случае хронических больных задающей своеобразный ритм жизни. Не говоря уже о том, что изобретение своего языка для собственной боли, видимо, смягчает ее, унимает, становится способом магически перехитрить ее, занять метауровень. В случае готового языка, будь то естественно-научного, будь то яркого и сочного литературно-публицистического или выверено клинического, оказывается нераскрытым тот потенциал сопротивления, который несет в себе боль, и который в перверсивном виде предстает в виде внутреннего мотива: «нет, моя боль иная, она не схватывается чужим дискурсом, чужими словами, ее не понять так просто готовыми формулами.

Еще один интересный сборник, касающийся непосредственно культуры боли, посвящен мученикам , свидетелям боли (Martys с греч. значит свидетель) и страданий Христа. Как пишет во введении редактор сборника: «В лице воинов джихада (святая борьба), считающих себя мучениками, западная, секуляризированная культура встречается с возвращением собственной истории, которая знавала эпизоды просто эпидемии мученического воодушевления и имеет долгую и стабильную традицию почитания и представления мучеников. Христианская фигура мученика была унаследована исламом из христианства во времена его основания в VII века, а возникла во II-III веках после запрета в 201 году императором Септимусом Северусом перехода в христианство и иудаизм. Надо заметить, что мучениц в исламе сначала не было, тогда как в христианстве они как женщины-святые играли сразу значительную роль: Перпетуа, Фелиция и др.». Причину этого автор усматривает в том, что исламские мученики были «правоверными» борцами, тогда как массовое мученичество в христианстве исходило из того, что мученики свидетельствовали собой страдания Христа и их искупительное значение, они представляли собой фигуры страдания, passion, даже если сам ход и значение своего страдания брали в свои руки. Возникла целая культура имитации Христа, это была всегда «жертва за» то, что она свидетельствует собой». Самоубийцы не признавались мучениками потому, что они не воспроизводили образ Христа, самоубийство не свидетельствовало ничего. «Доминирование мотива жертвы не позволяет разглядеть в представлениях мучеников христианского общества, каким образом именно фигура мученика связывает между собой традиции и воображаемое, культы и культуры аффекта различных религий. …Более того, культура мученичества дает ключ к взаимоотношению религий и культур, ибо она играет центральную роль во всех трех монотеистических религиях… а также проясняет связки таких понятий как жертва и священное, насилие и культ, смерть и почитание, страдание (passion) и страсть (pathos)».

Действительно, титул мученика предполагает признание таковым, и мы говорим, мученик за что-то, что мы признаем ценностью. Тогда как жертва, в том числе и жертва за что-то может быть безвинная и невольная. «Культура мученичества может преобразовать отчаяние в безвыходном положении в решение о политическом насилии». Мученик, согласно Вайгель, выступает контр-фигурой равновеликой суверену, поскольку мученик сам «принимает решение в чрезвычайной ситуации» (Карл Шмитт).

Преемственность культуры мученичества можно разглядеть в книге Хельги Мейер в книге, посвященной образу боли в искусстве перформанса, на основе рассмотрения как вошедших в историю искусства перформансов, так и актуальных работ. Автор с академической дотошностью суммировала возможные интерпретации этих работ. Наименее интересными в контексте нашего анализа являются те работы, в которых речь идет о преодолении границ собственного тела или экспериментировании на собственном теле (Стеларк, Марина Абрамович). Многие перформансы носят активно политический или антисоциальный характер: в них боль становится средством быстро и действенно продемонстрировать невыносимость определенных стереотипов общества (часто такие перформансы проводят женщины, выступающие за освобождение женского тела). (Заметим, что откровенно психоаналитические случаи — встречаются крайне редко. Хотя и есть перформансисты, решающие задачи преодоления собственных травматических ситуаций и фантазмов, но таких единицы. В большинстве случаев художниками все-таки ставятся либо социальные, либо художественные задачи). Случай, когда тело и его кровь и боль выступают в качестве чисто художественной поверхности, на которой или с помощью которой можно нанести художественные образы, также не столь интересен (например, работы Орлан по многократному оперированию своего лица). Также не интересны переработка собственной или коллективной травмы, как в работе, например, китайского художника, посвященной проблеме «разрешения только одного ребенка» в семье (Джу Ю (Zhu Yu)). Есть работы, в которых художники дают слово своему телу в ситуации невозможности выразиться иначе в том или ином сообществе, в силу тоталитарного или морального запрета или в случае культурного табу. Это перформансы, выражающие с помощью боли сопротивление.

Некоторые художники, например, МакЛеннан, рассматривают перформанс как возможность межчеловеческой коммуникации, как неизбежность диалога перед лицом абсолютного присутствия и действенной силы «живых образов», включающих боль.

Для некоторых художников боль как неизбежное условие жизни выступает средством энергичного взаимодействия с публикой, пробуждения у зрителей с помощью эмоционального толчка силы воображения (Джэми Макмюрри (Jamie McMurry)) или же средством «призыва к действию» (Даймлинг).

Важным компонентом перформанса является соучастие публики . В случае использования боли как художественного образа, метафорически или реально представляемого художником, речь идет о действенном средстве вовлечения зрителя, будь то отсылка к образу мученика, взывающего о сострадании, будь то провокация зрителя на причинение боли, в этих перформансах происходит трансляция боли, введение ее в сферу коммуникации.

Подхватывая идею о невозможности адекватного выражения и доказательства боли, (согласно Скэрри наличие боли невозможно предъявить другому за исключением очевидных взгляду ран, то есть «слышать о боли – это показательный пример повода для сомнения») Хельге Мейер выводит определение перформанса не только как «живого изображения»: «Я определяю искусство перформанса как медиум, боль которого можно перенести в область видимого. Плоть перформансиста становится здесь референтом сделанных видимыми атрибутов переживания боли. «Выкрикиванием» страданий с помощью «живых образов» в перформансе-боли становится возможной коммуникацию «сквозь и через боль» поверх индивидуальной чувствительности. Боль покидает сферу приватного и в определенной степени объективируется в качестве образа» .

Одна из новых и личных находок исследовательницы в интерпретации перформансов, связанных с образами боли, -- это перформанс как «интеграция боли в жизненную реальность, что способствует принятию травм и их предотвращению. Боб Фланаган служит в качестве примера экстремальной формы интеграции хронической боли, причем он сквозь и через боль достигает принятия своего страдания и завоевания индивидуальной власти над болью».

Мейер усматривает связь образов боли в перформансе с христианской традицией, в которой страдание служило средством трансформации к другому миру, а вера была видом своеобразной духовной анестезии. Не говоря уже о связи в христианской религии между угрозой страдания и проистекающей из этого мирской властью. Примером можно назвать акции Рона Атейа (Ron Athey), который ре-инсценировал образ Святого Себастьяна, изображения которого, по его словам, удивляли его своей красотой и духовным отстранением от боли.

Для некоторых художников, таких как Джина Пейн (Gina Pane) боль выступает не только средством социально-политического высказывания, но и даром публике, которой она хочет принести жертву как мученица.

Эстер Фишер-Хомбергер выделяет два вида реакции на боль: интегративным и дезынтегративным жестом . В первом случае страдающий обращен к боли, пытается придать ей смысл. Во втором случае событие боли рассматривается как вред и повреждение, принесенное чуждой и враждебной силой. Тогда боль оценивается как «бессмысленное искажение». Хельге Мейер относит перформансы с болью к случаю позитивной, интегративной работы с болью, поскольку «они прямо-таки производят страдание как место боли, чтобы с ней осмысленно обращаться». В качестве примера она приводит художника, страдавшего хроническими болями, выбравшего сознательно «путь сквозь боль» для того, чтобы не предаваться чувству, будто ты во власти враждебного и чуждого внешнего начала. «Боль интегрируется в работу художника. Такой художник, как я себе представляю, не оставляет между собой и болью дистанции, а сам ее формирует, придает ей образ, чтобы встретиться с ней в эстетической и социальной плоскости».

Соглашаясь с Дэвидом Моррисом в том, что в нашей культуре есть «миф о двух болях», физической и психической, Хельге Мейер показывает, что художественный образ боли всегда является интегрирующим, выражающим одно через другое, и потому может рассматриваться как освобождающий позитивный жест.

В этой работе для меня важно, что исследователь, анализируя перформансы, работающие с болью, остается на стороне индивидуального переживания боли, будь то индивидуальный протест или индивидуальная травма, индивидуальная потребность в другом или просто средство работы над своим произведением.

Но в культурологическом плане важнее было бы увидеть за множеством столь разнообразных перформансов и судеб художников общие тенденции. А именно, во-первых, что саморанение, мученичество и обращение со своим телом как с мясом имеют длительную предысторию. Связь боли с божественной проверкой, с наказанием и очищением, а также с имитацией страданий Христа невозможно не учитывать. Вспомним, движение флаггелянтов XIII-XIV вв., которые надеялись бичеванием и саморанением спасти общество от чумы.

Интересной мне представляется также книга о муках свободных (не обезболенных) родов Изабеллы Азоли, которая вызвала бурную дискуссию. Сама дискуссия может служить исследовательским материалом при рефлексии современной культуры . Или сборник , собравший аналитиков, художников, поэтов и ученых для вынесения культурного вердикта боли. Но ограничим себя. Как заключают Клаус Бергдольт и Дитрих фон Энгельгардт после двух конгрессов (1996, 1998) в Венеции и в Кельне, «боль нужно рассматривать не только как humanum первого ранга, но и как важный культурный феномен, который придает истории Европы и европейскому мышлению субстанциально другие образы».

12.
Итак, боль есть эпифеномен, сочетающий и связывающий разнонаправленные силы. Она может пониматься физиологически, как проявление тела, и неизбежно содержит в себе индивидуальную психическую компоненту, она может быть символизирована или же предстать чистой данностью, не содержащей в себе никакого послания. В боли можно выделить аффективную сторону, когда она является чистой обнаженной мукой. Можно анализировать способы выражения, эстетизации и интерпретации, а можно трактовать ее как антропологическую константу. Можно реконструировать уже скрытую боль по виду шрама, дисицплине тела, по форме культурной памяти, а можно рассмотреть культурную прививку (окультуривание) через боль.

Многоаспектность боли требует междисциплинарного подхода. Но нужно признать и дефицит суммирующих, обобщающих и концептуализирующих работ, анализирующих поверх узкодисциплинарных подходов. Тем не менее, когда мы встречаем, например в немецком исследовательском пространстве, десятки диссертаций, защищенных по теме «феномен боли», десятки конференций, литературные конкурсы, перформансы, и это уже не говоря о «междисциплинарных» медицинских или психолого-терапевтических журналах, сборниках, симпозиумах, -- то возникает чувство, что это общество и эта культура решает проблему боли, не обрекая страдающих на одиночество.

Для нас в российском гуманитарном контексте была бы очень важна культура проговаривания и тем самым принятия боли: не героического преодоления, не сопротивления, не трагического восприятия жизни перед лицом неизбежности боли, а именно выработка дискурса, разработка проблемного и понятийного поля. Это позволило бы в практической плоскости найти себе утешение и примирение с болью как хроническим больным, у которых были бы культурные образцы речи о боли, так и, с другой стороны, смирило бы общество и общественное сознание с наличием боли у каждого, что вызвало бы не презрительную жалость, а искреннее, принимающее как собственную боль, боль другого, сочувствие. Через переживание культурных образцов – художественных, интеллектуальных, литературных, -- возможно приближение к истинному сочувствию, через пробуждение его в себе, через подражание ему, через речевые конструкции, формирующие наши чувства и задающие образцы чувствования. И для этого нужны работы многих авторов по этой теме, с разными позициями, из разных областей культуры.

Дополнительная информация

  • Авторы: Гульнара Хайдарова
  • Ужереждение: СПбГУ

vkontakte32facebook32twitter32youtube32

Подписаться на рассылку